Читайте в серии «Самокат для родителей»:
«Игры для начинающих мам»
«Освободите слона»
«В начале было детство»
«Вещность и вечность»
«Движение образует форму»
«Грамматика фантазии»
«Мамские советы. Книга для новорожденных мам»
«Ваш непонятный ребенок»
«Лечить или любить?»
«Любить или воспитывать?»
«Дети-тюфяки и дети-катастрофы»
«Экзамен для родителей»
«Как роман»
«Бамс! Сказка на ночь, или пособие для начинающих сказочников»
«Несерьезная педагогика»
«Мы, наши дети и внуки»
Литературно-художественное электронное издание
Серия «Самокат для родителей»
Трилогия «Как вылепить отфыркивание»
В соответствии с Федеральным законом № 436 от 29 декабря 2010 года маркируется знаком 16+
Елена Макарова, известный писатель, педагог, историк. Ее книги помогают родителям и педагогам увидеть в детских творениях не произведения искусства, а процесс познания мира. Именно через творчество ребенок обретает себя в мире и мир в себе.
«В начале было детство» — второй том трилогии «Как вылепить отфыркивание» — об уникальности пути каждого ребенка к творчеству и о том, что задача родителя — уметь вдохновить, направить и... вовремя отойти в сторону.
Елена Макарова начала заниматься с детьми еще в своем детстве: несколько лет она провела в больнице, где и началась ее история человека, способного своей энергией и фантазией помогать лечиться, выздоравливать и просто жить. Елена Макарова — автор свыше 40 книг на 11 языках, её ученики и последователи живут сейчас по всему миру: в России, в Израиле, в Германии, в США, в Италии.
Любое использование текста и иллюстраций разрешено только с согласия издательства.
ISBN 978-5-91759-337-1 |
© Е. Макарова, текст, 2011 © Д. Драгилёв, оформление, 2011 © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2011 © ООО «Издательский дом «Самокат», 2014 |
Владимир Павлович Эфроимсон прочел рукопись этой книги в 1985 году и написал на нее многостраничную рецензию.
«Я исписываю страницу за страницей, — писал он мне, — и молю Бога, чтобы Вы ничего не вставляли в свою книгу. Она не последняя, пусть все, что годится, войдет в следующую книгу».
Прочтя тот, двадцатилетней давности экземпляр, я решила написать на его материале «следующую» книгу. В нее я перенесла «все, что годится», включая и комментарии Владимира Павловича.
Эфроимсон пережил тюрьмы, лагеря и войну. И при этом он утверждал, что человек — существо изначально нравственное, способность мыслить и способность различать добро и зло записана в его генофонде.
Мне неслыханно повезло с учителем. И поскольку тема «учитель—ученик» — сквозная в книге, то позволю себе рассказать об истории моего знакомства с Эфроимсоном. В 1983 году мы впервые сняли дачу в Каугури (она описана в «Лете на крыше»), потом мы приезжали туда каждое лето. У хозяев часто собирались друзья, с которыми они, осужденные в свое время по 58-й статье, провели в лагерях много лет. Хозяева относились ко мне доверительно и иногда приглашали «выпить за компанию». Как-то один из гостей поднял тост за старого профессора, генетика. «Это был самый потрясающий человек, которого мне довелось встретить в жизни. В лагере. Будь он жив, я упал бы пред ним на колени».
— Может, это Эфроимсон, автор статьи «Родословная альтруизма»?
— Да, да! Так его и звали! Неужто он жив? Он и тогда выглядел стариком.
Вернувшись в Москву, я навела справки. Эфроимсон жив. Ему даже можно позвонить. Я позвонила.
«Погодите, — отозвался мужской голос и пропал в трубке. Через минуту голос явился снова. — Я запасся валерьянкой, можете говорить все что угодно». Я рассказала ему о встрече в Латвии. Эфроимсон вскипел: «За такие слова вашего знакомого следует спустить с лестницы!» И, помолчав, добавил: «Вот что, любезнейшая, приезжайте ко мне прямо сейчас, есть запас чистого белья. Где вы находитесь, откуда звоните?» Видимо, он принял меня за приезжую из Прибалтики, которой негде ночевать.
Эфроимсон встречал меня у метро «Юго-Западная». В сером пальто, высокий, в шляпе — в темноте он был похож на упитанного кондора.
В ту пору его книги о генетике и педагогике, генетике и этике, о биосоциальных факторах повышенной умственной активности — еще не были опубликованы. Пожелтевшие страницы рукописей стопками и россыпью покрывали пол большой комнаты. Со стен свисали ошметки обоев.
Эфроимсон усадил меня в кухне, среди банок, кастрюль, бутылок из-под минеральной воды, кружек и газет, выудил очки из тарелки, полной таблеток, пузырьков и прочей медицины, и, водрузив их на орлиный нос, внимательно на меня посмотрел.
«Будем есть винегрет и пить чай! — указал он на миску с вареными овощами. — Хватайте бутыль с рафинированным маслом, не будем разбазаривать драгоценное время!»
В тот вечер Владимир Павлович засыпал меня вопросами. Кто я, откуда, что делаю, сколько у меня детей, чем занимается муж, что я читаю, что пишу, где работаю, даже снятся ли мне сны и если да, то какие.
Мягкая улыбка Эфроимсона, частые кивки, выражающие согласие и поддержку, свет, исходящий от всей его личности, — привели меня в состояние некоего транса. За «транс» меня бы Владимир Павлович отругал, но других слов не подобрать. Об одном я сокрушалась — столько лет упущено! Почему я не позвонила ему, как только прочла его статью? Владимир Павлович «утешил»:
«Это Вы-то говорите — упущено! Меня вот просто обокрали! Лишили отпущенного мне времени, а науку — открытия, которое мне предстояло совершить! Вместо этого я играл с урками в шахматы и валил деревья! Мне отбили — били и отбили — я не фигуральничаю — память, и теперь я вынужден по сто раз на дню бегать в картотеку! Память убита в подвале Лубянки, в доме, где я, между прочим, родился и вырос!»
В летние месяцы — время нашей разлуки — он присылал мне толстенные письма. Разрозненные заметки были соединены скрепками. Там было все: о причинах возникновения СПИДа, о том, как умело использовал Гитлер «Сагу о Нибелунгах», о Лысенко и его мафии, гигантофобии, синдроме Морриса, ранней оптимизации развития, Гитлере и Сталине, председателе Мао, об убийстве Мирбаха, после которого были сметены с лица земли эсеры.
К письмам прилагались «Рассуждансы» — обрывки мыслей, пришедших «по ходу», которые он записывал на бумажках в четверть тетрадного листа.
«Леночка Григорьевна, никак, ну никак не могу удержаться от того, чтобы не послать Вам парочку документов эпохи, хоть они никакого отношения к делу не имеют. Наиархипреданнейший Эфроимсон».
Его «Рассуждансы» достойны отдельного издания, но все же никак, ну никак не могу удержаться от того, чтобы не привести «Рассуждансы» на тему «Экономь думать!»
«Я абсолютно убежден в том, что 98—99 % потенциальных талантов губят ясли, детские сады, школы с 40-а учениками в классе, и что это вредительство намеренное и целенаправленное. Помните, у Шекспира Юлий Цезарь говорит: “Вот у Кассия мрачный взгляд. Он слишком много думает. Такие люди опасны”. Понятно?
Покойный Крушинский (о нем при встрече — завяжите узелок) экспериментировал на животных. Его основной вывод — думать трудно. И если крысе, вороне, курице поставить задачу трудную, требующую перестройки стереотипа, у нее (крысы) начинаются судороги, полная растерянность, бессмысленные метания.
Считается, что человек с кроманьолы сильно поумнел. Вздор! У него просто обогатился набор стереотипов. А человеку каменного века приходилось держать в голове в полной готовности множество знаний и умений. Мы же выбираем для себя протоптанную дорожку и такую же, протоптанную, для своих детей. По принципу “Экономь думать!”»
Лежа в больнице с подозрением на очередной инфаркт, Владимир Павлович стребовал с меня рукопись книги «В начале было детство». Несколько недель от него не было слышно ни слова, наконец он позвонил: «Вот что, остролицая вы моя, валерьянка у вас в доме водится? Хорошо. Прихватите пару пузырьков и приезжайте».
Я приехала в Институт сердца на Рублевском шоссе. Владимира Павловича в палате не было. На кровати лежала записка: «Не совать нос в тумбочку. В.П.». Вскоре он пришел, в темно-синей вельветовой пижаме с золотыми блестками. Оказывается, ходил в буфет за шоколадом. Он достал увесистую папку из тумбочки. За две недели Владимир Павлович написал 100 страниц. Разбор рукописи перемежался с историями из его жизни, они всплывали в его памяти «по ходу чтения».
«…Сначала об эмоциях своих, потом пойдут записи о книге. Когда Вы принесли свой толстый том, я испугался. Вихрь мыслей: зачем напросился, когда у меня еще уйма несделанных карточек, целый пасьянс…
А написать (если это и смогу) халтурно, банально — значит, потерять вас, обанкротиться, а Вы уже стали очень важной составной частью моей жизни…»
Воспоминания Владимира Павловича, возникшие «по ходу» и явно к нашей теме не относящиеся, я отложила в сторону. То, что касается педагогики и смежных с ней дисциплин, отнесено в примечания. Но что делать с комплиментами? Подходят ли они под рубрику «все, что годится»? После долгих колебаний я решила оставить все, как есть.
Москва
Самокат
К главе «Прыжок антилопы»
Прочёл первую главку, увидел, какая Вы жулябия, превратили урок в сказку, которую эти обезьянки будут ждать, чтобы одним махом, азартно заглотить продолжение. Ведь этих чертенят, бесенят только игрой да сказкой и можно учить. А антилопа-то Вы сами, остролицая и молниеносно находчивая. Я кажется, не успел выложиться Вам, что тонкокостная остролицесть в переводе означает повышенную секрецию (от рождения) гормона щитовидки, которая на верхнем пределе нормы означает убыстренное мышление, находчивость. Вы, наверное, думали, что я через рукопись буду познавать деток, а я познаю и Вас. Конечно, антилопа — это Вы сами, лично, персонально, сразу бултых в воду — и выплыли. Ну, если по первым восьми страницам накаталось столько, то сколько же будет в сумме? Боюсь заглянуть, сколько же страниц в томе.
Но главное не это, а то, что я вижу, вижу всю эту ораву малышей, как у них горят глаза, как они рвутся в дело, как они перебивают, переоровывают друг друга и как они сразу влюбляются в Вас (правильно, чертенята, делают).
К главе «Смотри, не спеши»
Но Бог ты мой, как удивительно рано, именно в детской колясочке, Вы увидели мир и запомнили (кстати, сверхраннее восприятие мира и память об этом восприятии — один из признаков таланта, уж в этом можете мне поверить, это уж моя специальность).
Не злитесь на меня, что я пишу не только о В/книге, но и роюсь в условиях Вашего собственного развития в гуманистку проникновенную! Что делать мы, жиды, народ любопытствующий до бестактности. А то, что у Вашего сына старая няня, то и это очень интересно. Как бы Вы не бегали по своим лепкам и сколько бы не зарывались в писание книг, но он у Вас вырастет гуманистом.
Кстати, что такое русский интеллигент? Это пятилетний детеныш, который подходит к своей маме и спрашивает: «Мама, вот у меня и шуба, и галоши, и гувернантка (бонна), а вот Сережка весь в дырах мерзнет. Разве это справедливо?» А мама отвечает: «Знаешь, я уже давно жду, жду, когда ты меня об этом спросишь, и уже боялась, что ты все не спрашиваешь. Видишь ли, если все, что на тебе и на таких, как ты, снять и раздать, то кому-то достанутся одни носочки или один носок, или полперчатки. Пользы им не будет, а ты будешь не учиться, а болеть. Но вот, когда вырастешь, станешь инженером, доктором, адвокатом, ты должен будешь помнить, что все бедные вокруг тебя вовсе не потому бедные, что злые или глупые, а потому, что у родителей их не было денег их одеть и дать образование. Ты должен будешь им помогать все время, сколько сможешь. Запомни это на всю жизнь».
Представляю себе всячески Вашу Луизу Вольдемаровну. Думаю, что ей-то Вы многим обязаны… И вот Вы-то помните всё, всё, и сирень, и кукол, и как Вы по правилам зачерняли маком дно кастрюльки. Помните (или, может дочь напомнила) игру в «куличи», туннели, копание ямы.
Ну тут уж и моя память как-то возникает. Помню, что рыл. А вот до пяти лет ли, не помню. Как странно, на десятилетия протягивается детское восприятие: помню, как, неведомо почему, я, интернационалист, почему-то, лет в пятьдесят, любил… болгар, появлявшихся в Институте Мечникова. Ни в чем это не проявлялось, кроме внутренней симпатии, вовсе неизвестного происхождения. Лет в шестьдесят случайно догадался. Напомню Вам (раз в сотый? Ну в третий, кто мне считает): я родился в будущем чекистском доме, Лубянка, 2, ну, не знаете, площадь Дзержинского. А водили меня гулять малышом на Ильинский сквер (в советское время — у площади Ногина), может быть, рыть туннели и ямы. А на этом сквере, на верхнем конце, стояла часовенка в память русских, павших в войне против турок (1877—1878) с барельефами, изображавшими, как русские солдаты спасают болгар от турецких аскеров. Вот откуда! И вот я вспомнил, как мои недогадливые родители купили мне красную феску (турецкого типа) и как я эту феску возненавидел.
Кстати, у Фрейда, где 50% дикое вранье, например про эдипов комплекс и прочее, да еще соответственно «генетике» того времени, вере в наследование приобретенных признаков, а 50% — самая глубокая истина, напимер, о том, как детские переживания уходят с нами до самой смерти, — вот она, Ваша Луиза Вольдемаровна, мама.
К главе «Из пустого в порожнее»
Не могу не похрюкать от удовольствия. Как у Вас умненько получилось с водой, с тактильным голодом. А ведь мы, взрослые, слепоглухонемые к тому, что нужно детям, без чего мир для них становится башней молчания.
К главе «Всему свое время»
Прекрасно понимаю и отца и Алёшеньку, который плачет и засыпает. Отец прав по-своему: сын даровит, надо ему подсовывать всё новые задачи, надо во всю использовать время детской восприимчивости. Отец прав с эволюционной точки зрения, с анатомо-гистологической. Не буду писать, почему, нужен трактат. Расскажу при встрече. Вы правы разве только насчет своевременности.
К главе «Панегирик Борису Никитичу»
Никогда не поверю, что доброго человека дети всегда будут любить. Вздор! Они очень быстро сядут ему на шею!
К главе «Ничья»
Великолепно! Тем более, что Вы догадались не ставить восклицательный знак. Вообще, читая, я наслаждаюсь почти беспрерывно. Если бы Вы знали, до чего нужна Ваша книга, Вы стали бы счастливейшей женщиной на земле. Но где Вам, длинноухой, понять. Среди всех В/особенностей, которые на меня обрушила В/книга, я не назвал минимум две: это легкость, естественность переходов, своебразное изящество перехода от темы к теме, хоть никак нельзя угадать, что будет дальше.
К главе «Какая разница между дождем и снегом?»
Хапнул в ларьке красный карандаш, теперь буду злоупотреблять. О том, что ежели детеныша почти сразу положить к матери, то он в «отказники» не попадет, даже у нас где-то в «Литгазете» написали. Можно обойтись без низкопоклонства перед Западом, в данном случае перед хрянцузской акушеркой. Вообще, с медицинской точки зрения, детеныша кладут к матери через сутки. Надо хорошо полаяться матом детпсихологам и врачам, нельзя ли срок сократить до двенадцати-пятнадцати часов, чтобы пораньше разбудить естественную любовь не матери к чаду, а чада к матери (задача: иммунитет к последующим пакостям).
Кстати, ввел бы закон, карающий посадкой на кол: 1. За хамеж матери в присутствии детей; 2. За хамеж учителю в присутствии учеников. Среди своих многочисленных подлостей числю: прекрасной преподавательнице чужой какой-то пьяноватый тип нахамил. Мне было тринадцать лет, мог бы дать ему в морду, не дал. Скорблю через шестьдесят шесть-шестьдесят семь лет.
К главе «Права детей»
Хорошо, что я без власти. А то приказал бы всем детсадовским работничкам сдавать экзамен по Вашей книге.
К главе «Авдий и Гордей»
Ну как это здорово, что вы распознаете тревожный сигнал, невроз, и так рано. Некстати, но знаете ли Вы, что почти все шамашедшие гении — это маниакально-депрессивные, а вот шизофренические — невероятно здорово рисуют злой мир, и больше почти ничего. (И. Босх, впрочем, как раз был вполне нормален). Но ведь то, что Вы сделали с Авдеем и ордеем, — мимоходный подвиг. Что бы не случилось дальше с ними, Вы их навсегда лишили сознания своей полной неполноценности.
К главе «Увидел — отрази!»
А знаете ли Вы, что в Ленке есть книга «Biology of the Art». Оказывается, что если шимпанзе дать столик с девятью ямками для красок, кисти, провести кистью с краской по листу бумаги, подложить им чистый лист бумаги, то они начинают малевать, увлеченно! Но так, что на листе оказывается очень гармоничное расположение цветных мазков. Кончила — подавай следующий лист: на законченном листе она (шимпанзе) ничего малевать не станет, сколько ее ни заставляй. Я обошел в Ленке людей, копавшихся в каталогах, с книгой, в которой были шимпанзинские малевания, и спрашивал: скажите, если бы вам предложили вот эту картину, за цену, но вполне вам по средствам, вы бы ее купили и повесили на стене? Почти всегда был ответ «да» (а я тактично умалчивал, что это обезьянье творчество). В Лондоне (умолчав про обезьян) устроили выставку с продажей по недорогой цене. Раскупили так быстро, что устроители даже не успели снять цветные фото… Здесь умные, добрые врачи и сестры. Формально работать в больнице запрещено. Есть об этом плакаты. Но врачи понимают, как здорово лечит работа, как она помогает не чувствовать себя лишним. И я сижу с Вашей проклятущей рукописью, но кончаю на сегодня.
К главе «Откопали богиню»
Перед тем как приняться за «Деталь», пару слов о себе: сегодня я первый раз отправился на прогулку и медленно бродил сорок пять минут, заглатывал чистый воздух. Иногда поддувал ветерок, но я шел свободно, правда, вовсе не торопясь. Сейчас только легкая усталость и жалость, что опять оторвался от книги. Да, на все находятся свои хитрости. Я купил свои классы с ходу вопросом: «Пусть подымет руку тот, кто знает предмет скучнее немецкого языка». Ни один не поднял в ни в одном из парных 5—8 классов. Так, ясно, что скучнее нет. Ну вот, предлагаю учиться интересно. Попробуем. Не понравится, перейдем на учебник. Но, если хотите, чтобы был толк, придется подрабатывать дома — запоминать слова и правила и повторять каждый раз. Четвертый урок — викторина. Раздам каждому листик со словами, вы в верхнем углу пишете фамилию, потом переводите слово за словом. Не помните слово — пропускаете. Ни минуты не терять. Кто листик заполнил, как мог, подымает руку, я беру прежний и сразу даю новый. За каждое переведенное слово — очко. Результат получите сразу. И пусть каждый записывает свое число очков. Не пойдет — буду учить по учебнику, так что слушайте и дома повторяйте. Пошло, и хорошо, в семи классах из восьми. А в одном классе нашлась умная, способная заводила, из очень культурной семьи, хорошо знавшая (без меня) немецкий язык, и она подружкам, «референтной группе класса», быстренько переводила литстики и раздавала. Я, по дурости, начал орать и все испортил. Надо было поговорить с ней по душам, что, мол, подружек подводишь. Они ведь ничего знать из-за тебя не будут. …Я тебя буду сажать отдельно и давать отдельное задание, трудное, чтобы не скучала. Ну, кусок прозы с немецкого перевести или с русского на немецкий. Но вот на эту беседу меня как-то не хватило. Сдавал кандидатский минимум в Харькове, диамат, истмат, — вот уже и не помню, какие предметы сдавал. Ну вот, все пришло тогда, когда не нужно. Моя книга «Генетика тутового шелкопряда» была принята в печать за три недели до войны, кандидатскую защитил за три недели до войны. Ну а что докторскую получил через четверть века после написания, Вам только напоминаю. Но я применил одну-две хитрости, а Вы со своими четырехлетними неистощимы в проделках, скажу яснее — в проказах.
К главе «Человет в шатке»
Перед тем как начать о Никитиных, напоминаю Свифта: «О появлении гения легче всего узнать потому, что на него сразу ополчаются все тупицы». Но нынче тупицы стали умнее, они знают, что лучше промолчать в тряпочку. Прочитал о Никитиных, ровно ничего о них и об обсуждении не узнал, зато увидел, что Вы действуете по старому, бородатому плакатному принципу «Кто куда, а я в сберкассу». Мол, вы там обсуждайте и рассуждайте, а я буду втравливать детишек в мою лепку.
К главе «Тетя Мотя»
На каждого месье — свое досье. На ясельно-детсадовского, телевизионно-парфюмерного Колю нашлась тугоухая тетя Мотя. Ну конечно, куда от этой остролицей денешься? Да еще если тетя Мотя на прицеле держит.
К главе «Ключ в кармане»
Заврались. У Вас не ключ в кармане, а полный набор инструментов опытного взломщика. И фомка найдется, и клещи, и отвертки всех рангов, масштабов и габаритов, и финка, чтобы залезть в душу малыша и выкопать всё, что Вам на потребу. МУРа на Вас нету. Вам не писательницей надо было стать, а квартиры обворовывать. (Забыл, как это специальность называется.)
К главе «Эклектика»
«Несвоевременное обучение мастерству — серьезная преграда для творчества». Убийственно верно! Несвоевременное обучение грамматике окончательно угробливает изучение языков. Как-то Н. К. Кольцов (он, затравленный мерзавцами, умер в 1940 г., а его жена через сутки покончила с собой) мне сказал: «Вы, В. П., втискиваете в одну фразу то, что надо сказать в четырех, и в одну статью то, что надо написать в четырех». От этого порока я и теперь не избавился. Зная за собой этот грех, вижу его и в этой главе. Хотя она и великолепна. Но попробуйте придумать ей название [Эта глава раньше называлась «Обучение без потерь». ЕМ], но, куда более яркое. Теперешнее — слишком серое, подумав, Вы сами согласитесь. Оно совсем не соотвествует значимости, искристости, насыщенности содержания. Я с ходу не могу, а тратить силы на это вместо дальнейшего чтения — жаль. Ведь 2/3 еще впереди. Да и само название книги — пусть точное, прицельное, но серое перед содержанием. Теперь менять поздно, но ведь наверняка книга будет переиздаваться. Пусть нынешнее название уйдет в подзагоговок, а название найдите взрывчатое. [Так и не нашла! ЕМ]
К главе «Девочка убегает от медведей»
Ну зачем вы обливаете какое-то пособие по лепке! Это нельзя, не может врач, меняя предществующее назначение, ругать прежнего врача и новый учитель — прежнего. Уберите к черту немедленно! Из того, что я Вам просто запретил обижать учителей, вовсе не следует, что я отрицаю калечение детей и подростков. Наоборот, я ужасаюсь тому, что происходит. Наоборот, можно на пальцах подсчитать чудовищный размах этого коверкания. Прошу Вас проследить за несколькими расчетами. Расчет номер раз: Как генетик уверен, что все нации потенциально одинаково талантливы и бездарны. Как генетик знаю, что афиняне Эры Перикла были не талантливее, даровитее других народов. Афинское гражданство давалось очень редко, Афины узурпировали многие права городов, возглавляемых ими, не давая привилегий, на чем и сломали шею. Перикл не мог узаконить свой брак с Аспазией и доставить своим сыновьям от нее афинское гражданство. Но за полтора поколения 60 000 афинян выдали десяток гениев мирового ранга. 1 : 6000. Враки. До нас не дошли гении музыкальные, плохо дошли живописные… А много ли назовете гениев в СССР? А в мире? На чем они срываются, глушатся, гибнут? В дурацких семьях, где мать задергана, у нас, — в яслях, детских садах, школах. Извольте другой расчет. На 1981 г. среди городского населения стран, поставлявших регулярно нобелитов, еврейцы составляли крохотную долю. А среди 450 нобелитов было 60 еврейцев и 10 полуеврейцев, что превышало их частоту среди основного нобель-дающего населения в 15—20 раз. Почему? Да потому что еврейцы с самого раннего детства много занимались развитием интеллекта своих детей. Сейчас на этом же занятии лезут быстро вверх япошки. У меня была рукопись «Педагогическая генетика». После долгих мытарств я ее глубоко похоронил, но все четыре машинописных экземпляра у меня в моем бедламе нашли и выкрали. Часть написанного от руки текста нашлась, находится у Е. А. Загляните. Цель рукописи — доказать педагогам, что в каждом классе у них сидит по сорок разных индивидуев, каждый с особой генетикой, со своими прошлыми импрессингами.
Если бы я был Генсеком N 1, то запретил бы на что-либо отвлекать учителя от преподавания, школьников — от занятий, учителям бы предложил сдавать экзамены по своему предмету, сдавшим хорошо и сумевшим рассказать увеличил бы зарплату раза в полтора, запретил бы совместительство, ввел бы частные группы для подготовки в ВУЗы, звание мастера присваивал бы после экзамена, сделал бы его почетным и хорошо оплачиваемым, списал бы в школы все подходящие, но устарелые приборы (испорченные — починить, не до университетского ранга, а для школьного).
Всех студентов 4—5—6-го курсов заставлял бы давать пробные уроки в школах, раз в две-три недели, сорок пять минут, с правом одно-двухдневной подготовки, только по теме их летней практики. Студентам разрешил бы летнюю практику только по специальности (пусть приработают немного денег). И вообще поставил бы вопрос круто. Ежели перестройка не получается, делим всех партийцев по номерам партбилетов на четных и нечетных, и тем и другим даем равные начальные условия (половину инвентаря, заводов, газет и журналов четным, половину нечетным), пусть хозяйствуют, как смогут. Со школами (нечетным одну школу) — то же самое, пусть четники-преподаватели получают зарплату — по спросу на продукцию.
Ваши страницы про «Сенсорное воспитание» меня убили наповал. Вы что, совсем сбрендили? После могучей симфонии предыдущей главы тратить место на фельетонный газетный критикаж! Пусть тираж 200 000 — этому не место в Вашей книге, пустите это журнальной статьей, ну, конечно, не в «Крокодиле» (хоть он и стал куда менее глупым), ну, в какой-то более-менее серьезной, но не унижайтесь в книге до этого. Конечно, авторы — идиоты, во всяком случае, в этом их рецепт. Конечно, очень полезно показать, что С. Уильдерлин, умерший сто двадцать лет назад, был куда умнее современных педагогических пророков. Конечно, это все надо опубликовать, необходимо.
У меня когда-то была знакомая семья. Дед, директор рижской гимназии, в 1914—1915 гг. эвакуировался в Москву, и пошла династия настоящих педагогов. Мне говорили: в АПН идут педагоги, которых школьники на третьем уроке выгнали бы из класса. (Я с этих школьников спустил бы семь шкур, потому что и меня бы они выгнали бы из класса, не дожидаясь выгона, авансом.) Ну и понятно, откуда идут эти руководства. Но главу надо сдать в хороший журнал, вовсе не обязательно педагогический, а авторам пособий (за двойную зарплату, не жалко) провести занятия в духе их руководств.
Моя мать была святой (на этом и рано сгорела). В войну она пошла в санитарки к раненым, делала все, раненые даже полюбили свою «жидовочку». Госпиталь был с аристократическими сестрами милосердия, они, конечно, санитарку презирали (но только меньшинство, среди аристократии за слова «вы антисемит» можно было схлопотать пощечину), презирали только мещанистые, даже когда мама сдала на сестру.
(Почему это очень хорошо, что в Англии лупят школьников линейкой учителя, — стребуйте с меня, не забудьте, почему не идиотство то, что ребята так много занимаются спортом, — все это стребуйте с меня для следующей книги; как-нибудь размежуемся — я со своей этикой, Вы с будущей своей книгой.)